ВЫСТУПЛЕНИЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ В.Д. ЗОРЬКИНА НА IX ВСЕРОССИЙСКОМ СЪЕЗДЕ СУДЕЙ

1. IX Съезд судей Российской Федерации, несомненно, есть значимое и, я бы сказал, знаковое событие в общественной, в государственной жизни нашей страны. Всероссийский съезд судей обладает высшей легитимностью среди всех органов судейского сообщества. Поэтому результаты работы  съезда, его  выводы, рекомендации и решения имеют исключительно важное значение для  оптимизации судебной власти страны.  В наше очень ответственное, сложное, турбулентное время становится все более очевидным, что именно от качества правосудия   напрямую зависит не только уровень защиты прав и свобод, но и  степень доверия граждан к органам власти, и  эффективность функционирования экономики перспективы экономического развития, и стабильность социально-политической ситуации в стране. В сложившейся ситуации от нас, судей, требуется особая добросовестность (в самом  высоком смысле этого слова). Мы призваны быть хранителями и выразителями права, а право выступает в условиях любой турбулентности в качестве базового каркаса жизни общества и государства. Наша задача  – четко и качественно применять действующее законодательство в соответствии с его правовым смыслом, руководствуясь максимой «делай, что должен, и будь что будет». Только так мы сможем выполнить главное предназначение судебной системы – максимально вносить в жизнь общества справедливость и гуманизм. Именно этого, в конечном итоге, ждут от нас граждане и иные участники правоотношений,   обратившиеся за правосудием или помимо своей воли попавшие в его сферу.

Нынешний год для судебной системы страны знаменательный: четверть века  тому назад  началась судебная реформа, отсчет которой ведется с  утверждения Постановлением Верховного Совета РСФСР 24 октября 1991 года Концепции судебной реформы. Собственно говоря, и самой судебной системе новой России исполнилось 25 лет. В этой связи хочу напомнить, что ровно 150 лет назад, в далеком 1866 году началась практическое  воплощение в жизнь принятых за два года до этого знаменитых Уставов Александра II, положивших начало великой судебной реформе. Тогда открыли свои двери первые пореформенные суды в Санкт-Петербургской, Новгородской, Псковской, Московской, Владимирской и ряде других губерний. Надо ли говорить, какую выдающуюся роль сыграли они в модернизации России на рубеже XIX-XX веков?   Я уверен, что и сегодня, в наше непростое и, возможно, даже переломное историческое время, судебная власть должна стать главным фактором правового развития, обеспечивающим   укрепление правовых основ  государственной и общественной жизни страны.

На предыдущем, VIII съезде судей, состоявшемся в 2012 году, были поставлены конкретные задачи по совершенствованию деятельности судов, обеспечению реализации Конституции в деле защиты прав и свобод граждан, укреплению правовых и организационных основ судебной системы. Большинство из них успешно выполнены: создана эффективная законодательная база единообразной судебной практики; приняты меры по усилению независимости судей и оптимизации процедуры судопроизводства; судебные процессы стали более открытыми и публичными. 

Ныне нам предстоит выработать ориентиры для развития судебной системы на следующие четыре года. Об этих ориентирах применительно к деятельности судов общей и арбитражной юрисдикции, уверен, будут говорить многие  докладчики. Я же в своем выступлении хотел бы   остановиться главным образом на   взаимодействии  Конституционного Суда с иными звеньями судебной системы, сделав акцент на определении тех направлений  оптимизации  этого взаимодействия, которые  наряду с другими мерами позволили бы с наибольшей эффективностью использовать на благо отечества весь колоссальный потенциал нашего правосудия. 

        

2. К настоящему времени уже создана серьезная  правовая база для такого взаимодействия. Логичным и последовательным шагом на этом пути стало бы принятие проекта ФКЗ «О внесении изменений в Федеральный конституционный закон  “О Конституционном Суде Российской Федерации”», который внесен Президентом РФ в Государственную Думу 24 ноября 2016 г. Он имеет своей целью установить дополнительные гарантии  для надлежащего исполнения решений Конституционного Суда, что является необходимым условием сохранения в стране законности и правопорядка.

Следует напомнить, что в соответствии с правовой позицией Конституционного Суда, сформулированной им в ряде решений (постановления от 21 декабря 2011  г. № 30-П, от 8 ноября 2012 г. № 25-П и др., определения от 11 ноября 2008 г. № 556-О-Р, от 16 июля 2009 г. №957-0-0, от 9 июня 2015 г. № 1294-0 и др.), те его решения, в которых выявляется конституционно-правовой смысл нормы и тем самым устраняется неопределенность в ее интерпретации с точки зрения соответствия Конституции РФ порождают невозможность применения данной нормы (а значит, и прекращение ее действия) в любом другом, неконституционном, истолковании.

В информационно-аналитических отчетах, которые на протяжении ряда лет подготавливались Секретариатом Конституционного Суда, во исполнение данной правовой позиции всегда заострялось внимание на необходимости реализации всех постановлений Конституционного Суда путем  внесения изменений и дополнений в законодательство, а также неукоснительного соблюдения выраженных в них положений правоприменительными, и в первую очередь судебными, органами. Причем это касалось не только решений Конституционного Суда о признании законов и иных нормативных актов не соответствующими Конституции РФ, но и решений, которыми нормативный акт либо его отдельные положения были признаны соответствующими Конституции в истолковании, данном Конституционным Судом.

В развитие этой правовой позиции Конституционного Суда названным законопроектом предусматривается новый (третий) вид постановлений, принимаемых Конституционным Судом по итогам рассмотрения дел о проверке конституционности нормативного акта органа государственной власти или договора между органами государственной власти, равно как и по жалобам граждан – о признании нормативного акта или договора либо отдельных их положений соответствующими Конституции в истолковании, данном Конституционным Судом.

Важно подчеркнуть, что законопроект прямо закрепляет принцип недопустимости применения нормативного акта или отдельных его положений в каком-либо ином смысле, который расходится с его истолкованием, данным Конституционным Судом РФ в своем постановлении – с момента вступления этого постановления в законную силу (новая часть 5 статьи 79  ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации»). Суды общей юрисдикции и арбитражные суды при рассмотрении дел (включая дела, производство по которым было возбуждено до вступления в силу постановления Конституционного Суда) не вправе руководствоваться нормативным актом или отдельными его положениями, признанными этим постановлением не соответствующими Конституции, либо применять нормативный акт или отдельные его положения в истолковании, расходящемся с истолкованием, данным Конституционным Судом.

Таким образом, вопрос об обязательности для исполнения судами и другими государственными органами постановлений Конституционного Суда, в которых он, не признавая норму неконституционной, дает ей адекватное конституционно-правовое истолкование, будет в случае принятия данного закона, наконец, решен.

В этой связи хотелось бы ответить на порой звучащую из недр судейского сообщества претензию к Конституционному Суду по поводу того, что признание нормы соответствующей Конституции РФ в выявленном конституционно-правовом смысле – это фактически упрек судам, которые, мол, не сумели разглядеть истинного смысла закона. С такой трактовкой вряд ли можно полностью согласиться. Конечно, признавая норму неконституционной либо давая конституционной норме толкование, отличное от сложившегося на практике, Конституционный Суд эту практику, в том числе судебную, оценивает как противоречащую Конституции. Однако если бы в этом была лишь вина судов, то тогда не вставал бы вопрос о необходимости корректировки закона. Но Конституционный Суд вмешивается в правоприменение, только если в оспариваемой норме имеется некий дефект, создающий правовую неопределенность, сбивающий правоприменителей с толку и провоцирующий их на применение нормы вразрез с конституционными требованиями. И если этот дефект настолько серьезен, что, как свидетельствует устойчивая и повсеместная судебная практика, вообще не позволяет применять норму должным образом, то Конституционный Суд обычно признает ее неконституционной. Когда же в норме имеется определенный дефект, который, однако, не имеет столь фатального характера, то есть допускает (как в доктрине, так и в судебной практике) различные, в том числе и правильные толкования, нет особой нужды признавать норму неконституционной, если можно «спасти» ее, дав ее правильную, конституционно-правовую интерпретацию.

Надо учесть и то обстоятельство, что выявлением конституционного смысла нормы Конституционный Суд приспосабливает ее к меняющимся условиям общественного развития, придает ей более полное правовое наполнение, отвечающее новым реалиям. Таким образом, вместо банальной дисквалификации нормы мы осуществляем  обновление  и актуализацию содержания проверяемого законоположения.

Следует, однако, с сожалением отметить, что в отраслевом законодательстве пока отсутствуют нормативные положения, которыми бы беспробельным образом были урегулированы процессуальные последствия решений Конституционного Суда, особенно те, которыми норма, не будучи признанной неконституционной, получает конституционно-правовое истолкование. Это делает актуальным внесение таких изменений  в текущее законодательство.

 

3. Конструктивный разговор о взаимодействии различных звеньев судебной системы невозможен без четкого понимания места и роли Конституционного Суда в системе органов государственной власти и уяснения специфики конституционного правосудия. Это   необходимо и потому, что время от времени все еще звучат предложения о передаче судебной функции высшего конституционного контроля в структуру Верховного Суда РФ, например, в формате одной из его коллегий. Поскольку   такое слияние двух высших судебных инстанций   позволит,  мол, унифицировать судебную практику, не распылять усилий по защите прав и свобод, создать менее затратную, компактную, иерархически выстроенную совокупность судебных структур на всех уровнях.

Как можно расценивать подобные предложения?

Давно замечено, что всякая сложная проблема часто имеет одно наиболее очевидное для всех простое неправильноерешение. Однако здравый смысл подсказывает, что сложные вопросы, как правило, требуют и непростых решений. А создание правового государства, ­– несомненно, одна из сложнейших проблем, которая для решения одних вопросов требует унификации и упрощения, а для других – напротив, разумного усложнения, дифференциации и специализации различных государственных и общественных структур.

На первый взгляд, вроде бы неплохо звучит, когда у одного государства есть один Верховный Суд. Но при этом мы должны отдавать себе отчет в том, что общественная жизнь с каждым днем становится все сложнее и сложнее. Что же касается такой сферы, как правовое регулирование, то она за последнее время (только на моей памяти, т.е. жизни одного поколения) усложнилась настолько, что сейчас каждый из нас понимает, что он специалист только в конституционном и государственном праве, уголовном, гражданском праве или процессе и т.д., а все остальное – это почти что другой мир. Трудно даже представить себе ту степень сложности, которая возникает в одной, пусть даже и высшей, судебной инстанции, когда в ней рассматриваются в порядке надзора и уголовные, и административные, и гражданские, и арбитражные – все дела. Лишь высокая степень профессионализма позволяет судьям этой инстанции справляться с таким разнообразием!

Но конституционно-правовые вопросы, возникающие в связи с неопределенностью законодательства, – это еще один, качественно новый уровень специализации, который требует не просто исправления судебных ошибок, а генерирования новых правовых позиций.  которое Работа такого рода зачастую напоминает движение «по целине».

Весь мир идет по пути специализации судов: если не судебных органов, то судей. Мы пока что недооцениваем эту тенденцию. Мне могут возразить, что у нас-то как раз имеет место другая тенденция, обозначившаяся после прекращения действия Высшего Арбитражного Суда. Действительно, положительный эффект недавно проведенной реорганизации высших судебных органов очевиден. В том числе с точки зрения конституционной законности. Не скрою, в период, непосредственно предшествующий объединению двух высших судов, Конституционный Суд при рассмотрении конкретных дел не раз сталкивался с несогласованностью практики судов общей и арбитражной юрисдикций. Несогласованностью, по существу угрожающей соблюдению конституционного принципа правовой определенности.   Ныне, когда для единообразия судебного правоприменения созданы  все  институциональные предпосылки, важно в полной мере этим воспользоваться, направив усилия не только на поддержание единства судебной практики, но и на   укрепление ее правовых основ.

Хочу специально подчеркнуть также и то, что в деятельности Высшего Арбитражного Суда в последний период его существования все большее значение приобретало правотворческое начало, когда судьями отбирались и передавались на рассмотрение в Президиум преимущественно те дела, решения по которым могли изменить сложившуюся судебную практику, а не просто те случаи, в которых надо было просто исправить отдельную ошибку. В этом смысле объединение двух высших инстанций предстает как разрешение коллизии двух моделей высшего суда: активного правотворца (по образцу американского Supreme Court) или исправителя судебных ошибок (подобно французскому Cour de Сassation).

Но вот вопрос, есть ли почва для утверждений о наличии подобной же коллизии в случае с Конституционным Судом? Я уверен, что нет!

Отец конституционного правосудия Ганс Кельзен был убежден, что для охраны конституционализма необходим именно отдельный и специализированный судебный орган, основной функцией которого является обеспечение верховенства конституции на территории государства. Его идеи, в конце концов, привели к широкому распространению в мире, прежде всего в континентальной Европе, а также во многих государствах Азии, Африки, Латинской Америки самостоятельных конституционных судов. При этом конституциями ряда европейских государств конституционный суд включен в систему судебной власти (Германия, Россия, Турция, Грузия, Армения и др.), в других выступает как особый специализированный орган (Франция, Италия, Испания, Польша и др.). В некоторых странах вопрос уточнения места конституционного суда в системе ветвей государственной власти обсуждался настолько остро, что даже стал предметом судебных разбирательств. Например, в Чехии весной 1995 года Конституционный суд, рассмотрев в судебном заседании этот вопрос, постановил, что Конституционный суд не является органом судебной системы и находится вне ее. В Италии Конституционный суд также не считается частью судебной системы, и его статус оговаривается в разделе о конституционных гарантиях прав граждан (ст. 134 –137 Конституции этой страны). Фактически Конституционный суд выступает там как созаконодатель, когда законы страдают пробельностью и ему приходится включать в них «дополнительные» или «заменяющие» положения.

Надо сказать, что дискуссии в этом вопросе отнюдь не случайны. Дело в том, что конституционное правосудие осуществляется не над людьми, как в случае с обыкновенными судами, а над самими законами. В этом смысле функциональный характер конституционной юстиции приближается, к законодательному органу, который ведь тоже может пересматривать и корректировать законы. Не случайно конституционные суды иногда именуют «негативным законодателем». Конечно, порядок формирования, состав и методы деятельности парламента и конституционного суда различны, но объект-то у них один – закон!

С другой стороны, есть существенные различия в деятельности конституционных и всех прочих судов. Хотя метод конституционной юстиции внешне напоминает судебный, фактически он иной. Этот метод направлен не на применение общего нормативного «лекала» к конкретным фактам (к чему, без сомнения, лучше приспособлены суды общей юрисдикции и суды арбитражные), а на определение того, соответствует ли сам закон Конституции, что требует использования уникального и, если угодно, не просто профессионального, а «профессорского» юридического искусства, именуемого конституционно-правовым толкованием закона. Т.е. умения, основываясь на общих правовых началах и конституционных принципах, разглядеть истинное, трансцендентное содержание нормы закона в ее логическом непротиворечии с конституцией. В сущности, это отыскание в каждом случае того, что Г. Кельзен называл «основной нормой» права – в ее отличии от нормы конкретной, законодательной.

При этом я далек от мысли, что Конституционный суд – это, мол, эдакий «небожитель» в судебной системе, а все иные суды – как бы «второй сорт». Конечно, это не так, и все остальные судьи   нередко являются  не меньшими «профессорами» в своем деле. Просто есть разные юридические профессии и специальности, каждая из которых хороша и незаменима именно на своем месте.

Иначе говоря, конституционные суды не являются судами в обычном смысле слова. В современном правовом государстве они   составляют необходимый контрольный элемент в системе сдержек и противовесов, действующий между различными ветвями власти, равно как и между государством и гражданским обществом, между государством и гражданином. Элемент, представляющий собой результат сочетания функций различных ветвей власти, независимо от того, к какой из этих ветвей органы  конституционного контроля могут быть отнесены формально-юридически.  Таким образом, конституционная юстиция есть сугубо системный феномен, который не может быть  лишен какого-то из своих элементов без  ущерба для общего системного эффекта, т.е. без ущерба для того, что в  теории систем называется эмерджентностью.  Но в таком случае конституционную юстицию нельзя отождествлять ни с каким   судом общей юрисдикции, а тем более, искусственно вставлять в его структуру. Это чревато утратой необходимого элемента механизма взаимного сдерживания и гармонизации государственной системы и общества, конституционной «настройки» государственно-правовых инструментов.

Мне могут возразить тем, что в США, Великобритании и в следующих в их юридическом «фарватере» некоторых других государствах функции конституционного контроля выполняют суды общей юрисдикции. Да, это, действительно, так. Однако следует учитывать исторические традиции исходной англо-саксонской правовой системы, где конституционный порядок всегда покоился на фундаменте обычного и прецедентного права, которое было создано и подпитываемо усилиями всей судебной системы в виде ее решений. Для континентальной же правовой семьи наиболее органичным является порядок осуществления конституционного правосудия специально для этого созданным органом конституционной юстиции. 

Тем более, что последний не отменяет применения судами общей и арбитражной юрисдикции конституционных норм напрямую – в случае обнаружения ими в ходе рассмотрения конкретных дел пробелов в законах. То есть и конституционная юстиция и «обычная» судебная системы защищают конституционные права и свободы – но каждая по-своему. Можно ли отрицать, что две системы с точки зрения возможности защиты прав лучше, чем одна?! И если в отношениях между подразделениями одного суда может преобладать корпоративная солидарность, то в отношениях между двумя  независимыми друг от друга судебными «пирамидами» весьма вероятна и даже желательна профессиональная конкуренция. Ведь общеизвестно, что там, где есть здоровое соперничество, дело всегда только выигрывает.

Вообще, иерархичность  применительно к функции судебного конституционного контроля вряд ли приемлема.  Ведь иначе ценность окончательности решения органа конституционного правосудия, крайне важная для стабильности всей правовой системы, оказывается размытой возможностью его пересмотра хотя и в вышестоящей, но «неспециализированной» в специфических конституционно-правовых вопросах инстанцией. 

Нельзя игнорировать и внешнеполитические резоны. Проблема расхождений в подходах к защите прав и свобод особо остро проявляется во взаимоотношениях национальной судебной системы с ЕСПЧ, и здесь именно нелинейная методология деятельности Конституционного Суда позволяет «сглаживать острые углы».  Причем заработанная с помощью этой методологии репутация  Конституционного Суда может помочь  решать ряд государственных  задач  в  международном, прежде всего,   в европейском, контексте.

 

4. Следует положительно оценить утвердившееся к настоящему времени  разграничение компетенции между Конституционным Судом и судами, возглавляемыми Верховным Судом, в области нормоконтроля –  именно там, где их прерогативы наиболее тесно смыкаются. В свое время позитивную роль в преодолении коллизий между законами субъектов Российской Федерации и федеральным законодательством сыграло постановление Конституционного Суда РФ от 11 апреля 2000 года по делу о проверке конституционности отдельных положений Закона «О прокуратуре Российской Федерации» в связи с запросом Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ. Этим постановлением было подтверждено правомочие судов общей юрисдикции признавать правовые акты субъектов Российской Федерации противоречащими федеральному законодательству и недействующими. Оно способствовало заметной активизации судебной практики по рассмотрению дел в порядке абстрактного нормоконтроля. При этом речь не идет о наделении судов общей юрисдикции правом давать оценку конституционности либо неконституционности нормативного правового акта, подлежащего применению в конкретном деле, поскольку это прерогатива Конституционного Суда.

Уместно напомнить, что когда Правительство РФ поставило под вопрос прерогативы Верховного Суда в сфере нормоконтроля, оспорив нормы ГПК РФ, наделяющие его полномочием рассматривать и разрешать дела о признании недействующими нормативных актов Правительства РФ, Конституционный Суд своим Постановлением от 27 января 2004 года № 1-П  признал их не противоречащими Конституции РФ. Затем (Определение от 3 ноября 2006 года № 545-0) эта позиция была уточнена: Верховный Суд не вправе разрешать дела об оспаривании нормативных актов Правительства РФ только в том случае, когда проверка этих актов невозможна без установления соответствия их Конституции РФ. Вынося эти  решения, Конституционный Суд, конечно, принимал во внимание  многолетнюю и весьма полезную для очищения подзаконного регулирования практику Верховного Суда по дисквалификации соответствующих актов. 

Судейское сообщество, вне сомнения, помнит  действенную поддержку со стороны Конституционного Суда всем усилиям Верховного Суда по устройству судебной власти на основах правовой государственности. Это образование институтов судейского сообщества и  обновление основных отраслей материального и процессуального права; формирование мировой юстиции и внедрение суда присяжных;  реформирование системы инстанций, осуществляющих пересмотр судебных постановлений и многие другие меры, подлинную значимость которых трудно переоценить.

У Верховного Суда, как мы знаем,  есть четкое понимание того, что подчинение судей Конституции не освобождает их от обязанности принять в качестве обязательного то толкование Конституции, которое дается Конституционным Судом. Уверен, что подобное отношение к решениям Конституционного Суда суды общей и арбитражной юрисдикции будут проявлять и впредь.

Со своей стороны, судьи Конституционного Суда высоко оценивают вклад судов общей юрисдикции и арбитражных судов в осуществление вынесенных нами решений. В свою очередь, Конституционный Суд будет задействовать все возможности, законодательно закрепленные за конституционным правосудием, для  обеспечения безусловной обязательности своих решений. Это касается и  выбора процессуальной формы тех предписаний, которые им обращаются преимущественно к правоприменителю. Тем самым будут устранены известные проблемы, пока еще имеющие место при исполнении решений Конституционного Суда, хотя и здесь нельзя не отметить очевидную положительную динамику.

Мы также отдаем должное той роли, которую играют постановления Пленума Верховного Суда – акты нормативного толкования, призванные обеспечить единство судебной практики, обобщающие  богатейший правоприменительный опыт.

Хотелось бы отметить, что к настоящему времени  конституционализация  российского права уже достигла достаточно высокого уровня. Редко приходится сталкиваться с явной неконституционностью его норм. И даже когда нормы признаются Конституционным Судом неконституционными, то нынешняя неконституционность и неконституционность 90-х годов,  –  это, как говорится, «две большие разницы».  И в большинстве случаев российское законодательство предоставляет судам возможность, оставаясь строго в рамках нормативных предписаний, применить их таким образом, чтобы справедливость и гуманизм были обеспечены. За прошедшие четверть века  с момента своего образования Конституционный Суд РФ   сформировал правовые позиции практически во всех сферах правового регулирования, определив критерии конституционности законодательного и подзаконного регулирования. При этом речь идет как о текущем регулировании, так и о параметрах функционирования государства, обеспечивающих реализацию принципов демократии, разделения властей и государственного суверенитета.    

В Конституционный Суд в год поступает порядка 14 тысяч обращений (в 2015 – 14622). Большая часть из них – жалобы граждан на нарушение конституционных прав. И ознакомление с этими жалобами позволяет сделать вывод о том, что качество российской судебной системы год от года растет.

Но бывают все же и ситуации, когда  точно  соблюсти норму закона и обеспечить при этом справедливое и гуманное решение в соответствии с конституционными предписаниями оказывается невозможным. Именно для таких случаев и служит в судебной системе Конституционный Суд как независимый и в какой-то степени резервный институт, уполномоченный проверить соответствующую норму закона с точки зрения ее конституционности. И показательно, что запросы судов в Конституционный Суд чаще всего связаны именно с ситуацией, когда они, попав в такой тупик и будучи лишенными возможности принять справедливое и соразмерное решение в рамках действующего регулирования, обращались за помощью в Конституционный Суд.

Должен с удовлетворением констатировать, что именно суды являются авторами самых квалифицированных и содержательных обращений в Конституционный Суд. Вообще, для правовой и судебной системы предпочтительна была бы ситуация, когда большую часть дел в Конституционном Суде составляли бы дела по запросам судов, касающиеся проверки законов еще только подлежащих применению в конкретном деле. Поэтому я призываю арбитражные суды  и суды общей юрисдикции решительнее действовать в тех случаях, когда они приходят к выводу о том, что норма, подлежащая применению в конкретном деле, не соответствует общеправовому принципу справедливости. Ведь в этих случаях с высокой долей вероятности можно предполагать неконституционность данного нормативного положения, а значит   –   можно  и нужно обратиться с запросом в Конституционный Суд. Акт конституционного правосудия в  этом случае станет тем решением, которое снимет соответствующую юридическую проблему и создаст необходимую форму надлежащей, справедливой реализации права.

Сказанное не означает, что Конституционный Суд стоит над другими судами в качестве высшей инстанции. Скорее, он «стоит чуть сбоку», выполняя специфическую функцию, в какой-то мере обслуживая в рамках этой функции правосудие, осуществляемое  в других судах.

Только работая совместно, мы сможем созидать всеохватывающий, не предполагающий лакун и пробелов эффективный механизм конституционализации судебного правоприменения. Государство, общество, народ России (являющийся конституционным законодателем, определившим важнейшие задачи и функции государственной, в том числе и судебной, власти) – все ждут от нас, от судейского сообщества России, четкой и слаженной работы по решению этой важнейшей задачи.

Для обеспечения эффективной совместной работы очень важно откровенно обсудить возникающие в ходе такой работы проблемы и снять некоторые взаимные претензии. В этой связи хотелось бы ответить на иногда  звучащую претензию к Конституционному Суду по поводу того, что его решения слишком сложны  и детализированы. Особенно в тех случаях, когда Суд  говорит о  неконституционности  законодательных норм  «в той части или в той мере». Но разве  было бы лучше, если Конституционный Суд просто удалял бы из правовой системы целиком все те положения,  в которых обнаружена какая-либо неконституционность? Как бы тогда работал механизм реализации права до того момента, пока законодатель не урегулирует этот вопрос после постановления Конституционного Суда? Поэтому предпочтителен метод «устранения» отдельных дефектов из закона или соответствующих законоположений, с тем чтобы сохранялся в целом механизм правового  регулирования.

 

5. В поле зрения нашего Конституционного Суда – не только взаимоотношения с российскими судами. Общее напряжение, возникшее в последнее время в международных отношениях вокруг России в связи с применением к ней политического и экономического давления было дополнено рядом негативных для нее юрисдикционных решений межгосударственных (наднациональных) судебных и квазисудебных органов. В настоящее время возрастающее влияние наднационального права на национальные правопорядки (наряду с безусловно положительными моментами) порой серьезно осложняет их взаимодействие. Примером тому, в частности, является судейский активизм, проявляющийся в деятельности ЕСПЧ и все чаще порождающий коллизии с конституциями государств Совета Европы.

При столкновении российской правовой системы с различным истолкованием содержания конституционных прав и свобод человека и гражданина в практике Конституционного Суда РФ и ЕСПЧ возникла необходимость введения правовых механизмов для разрешений возникающих противоречий или разночтений.  Здесь уместно вспомнить, что  вопрос о способе разрешения коллизии между положениями Конституции РФ и решениями ЕСПЧ первым поставил именно суд (Ленинградский окружной военный суд), направив в Конституционный Суд запрос о проверке в этой части конституционности статьи 392 ГПК Российской Федерации. И уже тогда Конституционный Суд подчеркнул, что если при  пересмотре дела на основании решения ЕСПЧ российский суд сталкивается с невозможностью принять решение в соответствии с решением ЕСПЧ из-за положений федерального закона, он должен поставить вопрос о проверке конституционности этих положений перед Конституционным Судом, даже если Конституционный Суд ранее подтверждал отсутствие нарушения положениями этого закона конституционных прав.

На основе именно этого  постановления Конституционного Суда впоследствии  был сформирован механизм решения проблемы путем введения в правовую систему страны института запроса уполномоченного федерального ведомства в Конституционный Суд относительно исполнимости принятого решения ЕСПЧ с точки зрения соответствия такого исполнения положениям  Конституции РФ. Этот механизм Конституционный Суд  впервые применил в постановлении от 19 апреля 2016 года, рассматривая вопрос о возможности исполнения в соответствии с Конституцией РФ постановления Европейского Суда по правам человека от 4 июля 2013 года по делу «Анчугов и Гладков против России». Это решение, замечу,  развеяло опасения по поводу якобы произошедшего разрыва России с международным правопорядком.  В том числе, судя по заключению Венецианской комиссии на поправки в ФКЗ о Конституционном Суде, и у тех международных структур, с которыми мы плодотворно сотрудничаем и предполагаем продолжать взаимодействовать и далее.

Хотелось бы подчеркнуть ошибочность  мнения, будто Российская Федерация через указанные полномочия Конституционного Суда может «игнорировать» решения ЕСПЧ. Игнорировать их никто не вправе – это противоречит части 4 статьи  15 Конституции РФ. Поэтому только в исключительных случаях, когда исполнение решения ЕСПЧ явно противоречит российским конституционным установлениям, Конституционный Суд может прийти к выводу о невозможности его исполнения. Причем сделано это должно быть в открытой и честной судебной процедуре и в духе взаимоуважительного диалога с Европейским Судом.

И вот пример – совсем недавно, в ноябре 2016 года  Конституционный Суд рассмотрел  вопрос о конституционности норм Уголовно-исполнительного кодекса, запрещающих лицам, осужденным к пожизненному лишению свободы, длительные свидания с близкими в течение первых десяти лет отбывания наказания. Кстати, вопрос об этом поставил в том числе суд – Вологодский областной. В 2005 году Конституционный Суд   не увидел в этом регулировании конституционной проблемы. Но за прошедшее с 2005 года время четко обозначил свою позицию Европейский Суд, отметив, что длительные свидания таким лицам должны, по общему правилу, предоставляться. И мы в этот раз – с учетом судебной практики, в т.ч. практики ЕСПЧ – согласились с тем, чтобы признать соответствующие нормы Уголовно-исполнительного кодекса неконституционными. 

Принимая это решение, мы, с одной стороны, конечно, учитывали тот факт, что современное европейское понимание достоинства человека, в том числе и человека, осужденного за особо тяжкие преступления, в последние десятилетия существенно  расширилось, что и нашло отражение в постановлении ЕСПЧ. Но, с другой стороны,  мы исходили  из того, что аналогичные процессы гуманизации правосознания идут и в российском обществе и что наше решение по данному вопросе не будет находится в  противоречии с общественным сознанием.

В этой связи интересно отметить, что данное решение Конституционного Суда почти «по горячим следам» стало предметом обсуждения на первом канале ТВ в программе «Время покажет» (21 ноября 2016 г.). И хотя ведущий журналисты канала явным образом подталкивали  присутствующих к  критике  данного решения, аудитория в целом продемонстрировала более взвешенный подход к этому исключительно сложному вопросу,  находящемуся на стыке правовых и нравственно-религиозных проблем.   А приведенные здесь же данные социологов о том, что в последние годы заметно повысился уровень толерантности российского общества, стали весомым аргументом в пользу нашей позиции.

Поэтому призвал бы коллег исходить из того, что Конституционный Суд будет искать любую конституционную возможность чтобы хоть в какой-то мере  исполнить решение ЕСПЧ, как он сделал по делу «Анчугова – Гладкова». Иной подход возможен лишь в тех исключительных случаях, когда решение ЕСПЧ входит в столь серьезное противоречие с Конституцией РФ, что следование ему чревато утратой конституционной идентичности страны и разрушением ее конституционного публичного правопорядка.

Уверен, что судам общей и арбитражной юрисдикции  необходимо активнее пользоваться  механизмом обращения с запросом в Конституционный Суд, особенно  в ситуациях, когда из конкретного дела следует, что   система действующего законодательства не дает возможность должным образом защитить нарушенное право. В этих ситуациях мы  все должны действовать в связке.

Согласно пункту 1 статьи 35 Европейской конвенции по защите прав человека и основных свобод, перед обращением с жалобой в ЕСПЧ заявитель должен исчерпать внутригосударственные средства правовой защиты. Это согласуется с положением части 3 статьи 46 Конституции РФ, согласно которой право на обращение в межгосударственный орган по защите прав обусловлено исчерпанием «всех имеющихся внутригосударственных средств правовой защиты». Но практика показала, что ЕСПЧ сам определяет, что является, а что не является для заявителя таким исчерпанием средств защиты в судебной системе страны. И мы не можем не считаться с соответствующими решениями ЕСПЧ.  С другой стороны, и  ЕСПЧ не может не быть заинтересован в том, чтобы повышать для российских заявителей планку исчерпания внутригосударственных средств.  Такой подход  не только способствует снижению нагрузки на ЕСПЧ, но и в наибольшей степени отвечает субсидиарной природе  этого судебного органа.

Здесь важно  отметить, что и  после подачи заявителем жалобы в ЕСПЧ (при исчерпании внутренних средств, признаваемых для этого необходимыми ЕСПЧ) процесс его внутригосударственной защиты  на практике может идти своим чередом (в Верховном Суде, в Конституционном Суде, с последующим пересмотром его дела) и привести в конечном счете к защите нарушенных прав.  Проблема, однако, в том, захочет ли сам заявитель информировать об этом ЕСПЧ и отзывать жалобу. Ведь получение денежной компенсации может быть для него весьма соблазнительным.

Кстати, и мы сталкиваемся с ситуациями, когда, получив после обращения уже в Конституционный Суд удовлетворение своих притязаний в других судах, заявитель не всегда сообщает нам об этом. Сложно сказать, с чем это связано – с забывчивостью, с амбициями адвоката или с желанием расчистить правовое пространство от вызывавших спорное решение судов нижестоящих инстанций. Мы, конечно, стараемся выяснить состояние конкретных дел заявителя перед принятием дела к рассмотрению, «вылавливая» ситуации, когда судебная система России в целом уже восстановила права. Также, если дело передано в кассационное или надзорное разбирательство (то есть и судья, изучавший кассационную или надзорную жалобу увидел в ранее состоявшихся решениях проблему), Конституционный Суд отказывает заявителю в принятии жалобы к рассмотрению на том основании, что процесс судебной защиты еще не исчерпан и Конституционный Суд не вправе вмешиваться в  продолжающееся рассмотрение дел другими судами.

Поэтому важно наладить механизм межведомственного взаимодействия, который позволял бы Уполномоченному РФ при ЕСПЧ своевременно получать  соответствующую информацию. Аналогичный механизм информирования Конституционного Суда было бы целесообразно создать и в рамках российской судебной системы.

 Хочу заметить, что правило 41 Регламента Европейского Суда допускает возможность рассматривать те или иные жалобы в приоритетном порядке, отклоняясь от принятых критериев очередности рассмотрения дел. И, как показывает практика последних лет, ЕСПЧ иногда  использует эту возможность по спорам против России. Полагаю, что в случаях, когда такая ускоренная процедура рассмотрения дела Европейским Судом является препятствием для завершения судебной защиты в Российской Федерации,   часть 3 статьи 46 Конституции РФ дает основания, для того, чтобы, мягко говоря, сдержано относиться к удовлетворению требований о выплате компенсации на основании решения ЕСПЧ, а уж тем более  – о выплате судебных расходов. В конце концов, наша судебная система имеет право на уважительное отношение к ней.  Думаю, что было бы целесообразным нормативно закрепить такое условие выплаты компенсации, как реальная и полная исчерпанность российских средств судебной защиты на момент вынесения решения ЕСПЧ.

 

6. Наверное, было бы неправильным обойти вниманием конституционно значимые предложения о введении в российское уголовное законодательство института уголовного проступка, поскольку он рассматривается Верховным Судом как один из ключевых элементов новой концепции уголовно-правовой политики России.

При всем почтении к идеологам данной концепции и уважении к их намерениям,  следует все же заметить, что введение в законодательство института уголовных проступков не должно являться самоцелью, реформой ради реформ. Как показала практика последних лет[5], сама по себе гуманизация уголовного закона нуждается в серьезном социологическом обосновании, а ее побудительные причины не могут быть сведены лишь к абстрактным гуманистическим пожеланиям. То есть сначала с привлечением солидного научного инструментария следует доказать, что гуманизация в предлагаемой форме повлечет за собой снижение уровня преступности, повышение уровня ресоциализации, что она не повредит достижению таких основополагающих целей уголовного права, как частная и общая превенция преступлений, и лишь с учетом полученных данных, возможно, приступать к масштабным преобразованиям.

Вряд ли введение понятия уголовных проступков может быть само по себе оправдано и необходимостью дифференциации уголовно-процессуальных форм, поскольку ее можно успешно осуществлять и по многим другим критериям, например, по субъектам (в отношении несовершеннолетних, страдающих психическими расстройствами и др.), либо по уже имеющимся категориям дел (частного обвинения) или преступлений (небольшой, средней степени тяжести) и т.д.

Однако я не хотел бы быть понятым в том смысле, что с порога отвергаю  идею введения уголовного проступка – как в предлагаемой интерпретации, так и в некоторых других аспектах, которые также могут быть предметом обсуждения.

Так, например, замечено, что ввиду высокой степени системности правового регулирования,  грань между уголовно-противоправным поведением, административным или дисциплинарным проступком либо гражданско-правовым нарушением, действительно, часто становится чрезвычайно тонка и условна – в первую очередь по делам о некоторых  видах преступлений в сфере обеспечения общественной безопасности и экономикикоторые связаны с техникой и технологиями. Причем эта грань все более истончается, несмотря даже на колоссальное увеличение общей общественной опасности таких техногенных правонарушений. Однако по делам о них часто чрезвычайно трудно найти конкретных виновных ввиду феномена «коллективной вины», когда общее неправильное техническое решение, повлекшее тяжкие последствия, явилось результатом действий или бездействий одновременно множества исполнителей, причинная связь которых с наступившим вредом, часто является весьма отдаленной, опосредованной и неоднозначной. Ввиду этого справедливость требует определенного нормативного снижения степени вины физических лиц – субъектов подобных правонарушений, которых не всегда возможно привлечь к уголовной ответственности за нарушение таких сложных, но не всегда очевидных, технологических запретов, предусмотренных многочисленными техническими и административными нормами и регламентами.

Но поскольку подобные техногенные правонарушения, хотя и представляют из себя изначально «малые» деяния, нередко влекут или могут повлечь за собой весьма тяжелые последствия (гибель или причинение вреда здоровью сотен и тысяч людей, экологические катастрофы, огромный материальный ущерб), они не могут оставаться вне сферы уголовно-правового реагирования. Проблемы же с доказыванием вины в ее прежних, классических формах при преследовании таких деяний заставляют искать новые решения. Одним из них является идея уголовной ответственности юридических лиц, которые не обладают психикой, а, следовательно, и психологическим отношением к деяниям, то есть не могут действовать с умыслом или неосторожностью. В значительной мере эту проблему могло бы решить введение института уголовной ответственности юридических лиц.

Однако круг наказаний, которые по самой своей природе могут нести юридические лица, ограничен лишь штрафом, лишением  лицензии или принудительным прекращением деятельности, а также конфискацией имущества, а потому такие деяния нетрудно отнести к разряду не преступлений, а уголовных проступков или уголовных правонарушений, которые обычно не караются лишением свободы[6]. Именно это возродило в последнее время новый интерес к идее членения уголовных правонарушений на преступления, проступки и правонарушения.

Подход к уголовным проступкам, связанный с институтом уголовной ответственности юридических лиц представляется не менее плодотворным, чем просто перемещение части уголовных преступлений в разряд уголовных проступков.

Понятие уголовных проступков сейчас нередко предлагают увязывать с административной преюдицией в уголовном праве, когда деяние становится преступным (уголовным проступком), только если до этого лицо уже подвергалось за то же самое административной ответственности[7]. Вопрос состоит в том, что предыдущий проступок (проступки) здесь вновь учитывается при наступлении более суровой уголовной ответственности, хотя наказание за него лицо один или более раз уже понесло. Считается, что это не противоречит общепризнанному в международном и конституционном праве принципу non bis in idem, поскольку упорно совершая новое правонарушение, лицо тем самым повышает свою общественную опасность.

Однако следует заметить, что данная юридическая конструкция – при всей ее внешней привлекательности – имеет одно весьма уязвимое место, поскольку уголовная ответственность — понятие не только материально-правовое, но и процессуальное.То есть привлечь к уголовной ответственности за неоднократное правонарушение можно только в том случае, если вся предшествующая процедура (в том числе при привлечении за административные правонарушения) обладала гарантиями правосудия, равными тем, которые используются в уголовном процессе. Если же будет установлено обратное, т.е. то, что административная процедура была слишком упрощенной по сравнению с уголовно-процессуальной, то можно прийти к выводу, что административная преюдиция в уголовном праве противоречит принципу «nullum crimen, nulla poena sine lege», в его процессуальном приложении.

Выходом из этой ситуации может, действительно, стать перевод некоторых административных правонарушений в разряд уголовных проступков, когда их преследование осуществляется изначально в уголовно-процессуальных формах. Тогда обвиняемый может воспользоваться всем арсеналом гарантий, предназначенных для уголовного судопроизводства. Правда, при этом исчезает само понятие административной преюдиции, а появляется обычная, уголовно-процессуальная преюдиция, но именно последняя не вызывает никаких сомнений с точки зрения своей правомерности.

Однако важно, на мой взгляд, чтобы в уголовные проступки переходили именно  административные правонарушения, а не множились наряду с ними под видом уголовных проступков новые составы, и тем более, не создавались составы-«клоны», продолжающие одновременно существовать и в уголовном и административном праве. Иначе вместо гуманизации мы рискуем получить лишь слабо контролируемое разрастание сферы уголовных запретов.

 

7. Хотелось бы напомнить об еще одном аспекте деятельности Конституционного Суда  по обеспечению независимости при осуществлении правосудия, который связан с  социальной защитой судей.  Целый ряд подобных проблем  был законодательно решен именно на основе правовых позиций Конституционного Суда (например, проблемы зачета в стаж работы судьей, дающий право на ежемесячное пожизненное содержание и выходное пособие, периодов работы прокурором, следователем и адвокатом; пенсионного обеспечения членов семьи судьи, умершего от причин, не связанных со служебной деятельностью).

За время, прошедшее с VIII Всероссийского съезда судей Конституционным Судом Российской Федерации также было принято несколько решений такого рода.   Постановлением от 26 февраля 2015 года № 3-П Конституционный Суд дал оценку конституционности положений части 1 статьи 9 ФЗ от 25 декабря 2012 года № 269-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части совершенствования системы оплаты труда судей Российской Федерации, а также признании утратившими силу отдельных законодательных актов (положений законодательных актов) Российской Федерации», ставшей предметом его рассмотрения в той мере, в какой на ее основании разрешается вопрос о преобразовании квалификационных классов в отношении судей, которые ранее замещали должность судьи областного суда и затем были назначены на должность судьи (председателя, заместителя председателя) районного суда. При этом некоторые проблемы, связанные с трансформацией системы квалификационных классов, в целом сохранились, однако Постановление дает ориентиры для их решения.

 Конституционный Суд подчеркнул, что защита чести и достоинства судьи, вытекающая из требований Конституции РФ, предполагает, что присвоенный судье квалификационный класс, как отражающий достигнутый им уровень профессионализма, при определении которого принимаются во внимание сложность рассматриваемых им дел и компетенция суда, в котором он осуществляет свои полномочия, не может быть изменен без учета всех имеющих значение обстоятельств, включая предыдущую профессиональную деятельность и ее официально признанную оценку, подтвержденную фактом присвоения квалификационного класса в суде более высокого уровня. Законодательные изменения, вносимые  в систему аттестации судей и связанные с этим условия оплаты их труда, не должны приводить ни к снижению материальных гарантий возможности полного и независимого осуществления правосудия, ни к умалению достоинства и подвергать сомнению профессиональную репутацию судьи.

Таким образом, Конституционный Суд продемонстрировал незыблемость  конституционно-правового статуса судей и определил конкретные правовые механизмы ее обеспечения. Тем самым  определен алгоритм действий  законодателя при внесении в правовое регулирование любых изменений, так или иначе затрагивающих статус судей. И это представляется главным результатом упомянутого дела, которое формально касалось частного случая, относящегося к  ограниченной категории судей.

В Постановлении от 14 мая 2015 года № 9-П Конституционный Суд признал не соответствующей Конституции РФ пункт 5 статьи 11 Закона РФ «О статусе судей в Российской Федерации» в той мере, в какой он не обеспечивает согласованность организационных условий осуществления полномочий судьи, назначенного во время рассмотрения им уголовного дела в другой суд, с требованием Уголовно-процессуального кодекса РФ о рассмотрении уголовного дела неизменным составом суда, что порождает неопределенность в вопросе о возможности продолжения рассмотрения таким судьей уголовного дела по существу. Вместе с тем Конституционный Суд отметил, что признание оспоренного положения не соответствующим Конституции РФ не ставит под сомнение законность суда, в состав которого входил судья, назначенный во время рассмотрения уголовного дела в другой суд, но продолживший рассмотрение этого дела. Эта правовая позиция неоднократно применялась судами.

Конституционный Суд понимает, что судебная система и судейский корпус  – основа функционирования нашего государства как правового и, в конечном итоге, демократического. Поэтому с особым вниманием относится мы относимся к обращениям, касающимся судебной системы и статуса судей.

К сожалению, в части обеспечения исполнения постановлений Конституционного Суда не все зависит от него самого Суда. Исполнение Постановления  Конституционного Суда   от 31 января 2008 года № 2-П, в котором он обязал федерального законодателя, исходя из требований Конституции РФ, надлежащим образом установить порядок обеспечения жилыми помещениями судей, нуждающихся в улучшении жилищных условий, действительно затянулось. Что же касается Постановления Конституционного Суда   от 17 июля 1998 года № 23-П, то здесь ситуация двойственная.  Нормативы такие действительно не установлены законодательно, хотя, конечно, они имеются, потому что иначе не было бы возможным ежегодное бюджетное планирование финансирования судебной системы. Что же касается ФЗ «О финансировании судов Российской Федерации», принятого во исполнение данного Постановления, то он устанавливает достаточно надежные гарантии финансирования судов.

 

***

В заключение хочу подчеркнуть следующее. Интересы России и правосудия  на данном этапе требуют от нас  упорной и будничной работы по практическому закреплению достигнутого в ходе судебных преобразований. Не размашистых перемен, но тактически выверенных шагов, направленных на решение главной задачи – упрочить в России «суд  скорый, правый, милостивый, равный для всех…». Четко соблюдая установленную Конституцией и законодателем компетенцию, поддерживая достоинство судебной власти, обеспечивая солидарное взаимодействие всех ее составляющих и взаимопонимание между возглавляющими ее органами. И тогда цель, к которой стремились еще древние римляне – Justitia regnorum fundamentum –  будет, наконец, достижима.Двигаясь в этом направлении, мы должны помнить, что с учетом двоякого смысла слова «Justitia» эта римская формула переводится не только как «Правосудие  основа государства», но и в более глубоком смысле, как «Справедливость  основа государства».

 

 (текст выступления с официального сайта Конституционного Суда РФ)

Статьи по теме:

15 июля 2008 г. Президент Российской Федерации Д.А. Медведев провел совещание по вопросам совершенствования законодательства о судебной системе Российской Федерации
О разработке концепции федеральной целевой программы «Развитие судебной системы России» на 2013 - 2017 годы
о проекте закона “О внесении изменений и дополнений в “Бюджетный кодекс Российской Федерации”
О ходе подготовки проекта федерального закона овведении судебной службы как отдельного вида государственной службы


Оцените эту публикацию:
Голосов: , Среднее:
Коментарии (0)
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.